Истерия и невроз навязчивости как проекты спасения

Мы все строим крепости. Но не из камня, дерева или кирпичей. Нашими стенами становятся симптомы, ритуалы и смыслы. Они призваны защитить нас от самого невыносимого — от той тревоги, которая грозит размыть границы нашего «Я». Истерия и невроз навязчивости — это две противоположные, но одинаково гениальные стратегии выживания, которые можно сравнить с защитными сооружениями, выстроенными нашей психикой. Чего боится истерический субъект? Можно сказать, что он боится желания Другого. Выживание младенца зависит от матери (родителя). А там, где речь не идет о выживании, комфортная и благоприятная среда для развития сосредоточена в руках родителя. Большого Другого, который полностью определяет твою жизнь и формирует прочную зависимость от взаимодействия с ним. В поисках путей для достижения удовлетворения своего желания ребенок осознает, что существует также желание Другого. И от этого желания зависит жизнь ребенка. Фантазии о том, что хочет от меня Другой, становится источником тревоги в различных ее (фантазии) проявлениях. Если мы говорим об истерическом неврозе, то здесь субъект сталкивается со страхом раствориться в желании Другого. Тревога вернуться в объектный мир, где сам субъект лишь функция, инструмент для чужого наслаждения. «Если я стану тем, кем ты хочешь, я перестану существовать». И здесь много бессознательной, младенческой тревоги быть поглощенным, разрушенным и использованным Другим. Если мы говорим о более поздней стадии развития ребенка, то тут подключается эдипальный конфликт и вытесненное сексуализированное желание родителя. Если я желаю запретного удовольствия, то и другой меня желает, и его желание меня пугает, потому что я не знаю, как он меня желает. Можно подойти к вопросу истерии с другой точки зрения. Истерик всегда кричит. Это не относится к буквальному проявлению, но к тому способу психического взаимодействия с окружающими. Если я не буду кричать всем телом, если не создам драму, которая затронет других, я буду невидимым, призраком. Суть истерического субъекта — это конфликт между желанием быть замеченным, быть желанным и страхом перед исполнением этого желания. Обсессивный невроз формируется вокруг желания, которое запрещено желать. Сам субъект запрещает себе желать в страхе, что его желание будет обнаружено и за ним последует неизбежное наказание. Можно найти зачатки этого в неконтролируемых разрушительных импульсах и фантазиях младенца по разрушению своей матери, источника жизни. Это страх перед собственными неконтролируемыми импульсами — агрессивными, разрушительными, «грязными». Но еще больше — страх перед карающей инстанцией (Сверх-Я, внутренним Родителем), которая за эти импульсы накажет. Его девиз: «Я уничтожу мир, или меня уничтожит моя же совесть». Угроза исходит изнутри — из бурлящего котла запретных влечений и из тиранического внутреннего судьи. Это тревога, что за мыслью может последовать взрыв или казнь. Как страх наказания родителем, когда он поймал ребенка за скабрезными рисунками. Мой восьмилетний сын ужасно испугался, когда я открыла тетрадку для английского языка, в которой он нарисовал картинки анатомического характера. Он покраснел, со слезами просил закрыть тетрадь и демонстрировал яркое проявление чувства стыда. Я отметила оригинальность его рисунка и объяснила, что мое недовольство не связано с содержанием, но с тем, где он эти рисунки разместил. Мы поговорили об уместности тех или иных действий в контексте ситуации. После этого он успокоился, и все его поведение говорило о том, что он справился с нахлынувшей тревогой. Как будто с повестки исчез мучающий его вопрос. И дело было не только в содержании рисунка, а в том желании, которое он поместил в него и легитимности этого желания. Резюмируя главу, можно сказать, что истерический субъект обороняется от угрозы извне со стороны Другого, обсессивный субъект пытается скрыться от угрозы, которая исходит изнутри, от его собственных импульсов и карающей морали. Но чем жестче оборона крепости, тем сложнее выстраивать взаимоотношения с внешним миром. Стратегия истеричного субъекта строится на драме, которая призвана показать Другому страдания, которые он испытывает в отношении желания Другого. Конфликт, который, по сути, происходит внутри самого субъекта, становится непереносимым и выносится во внешний мир. Как ребенок, который плачет в надежде привлечь внимание матери, чтобы она решила его проблему (сменила подгузник, накормила, обеспечила ощущение надежности). Истерический субъект превращает невыносимый психический конфликт в телесный симптом (паралич, спазм, слепота) или в эмоционально заряженную сцену. “Мама, посмотри, у меня болит здесь. Я не знаю почему. Сделай с этим что-нибудь”. Ценой такой стратегии часто становится отчуждение от своего собственного тела, которое становится частью театральной декорации, неподвластной влиянию самого субъекта. Субъект становится зависим от взгляда Другого, а собственная ценность постоянно находится под вопросом, нуждаясь во внешнем подкреплении. Невроз навязчивости служит прикрытием, отводом внимания от опасных мыслей. В ход идут разные стратегии: изоляция, которая призвана отделить опасную мысль от эмоционального переживания; реактивное образование, осуществляющее подмену опасной мысли на безопасную или одобряемую, в которой ненависть может превратиться в гиперопеку; или ритуал аннулирования, магическое действие, отменяющее последствие плохой мысли. Невроз навязчивости — это способ обороны через построение сложной системы ритуалов, правил и/или интеллектуальных конструкций. Платит временем и спонтанностью. Жизнь невротизированного субъекта с неврозом навязчивости становится последовательностью обязательных действий, которые лишают человека свободы и радости, помещая его в тюрьму ритуала. Изоляция аффекта лишает человека чувственности, дает ощущение эмоциональной опустошенности и проживанию жизни в серой реальности. А стремление к контролю над собой и другими приводит к невозможности непредсказуемой эмоциональной близости. Истерический субъект производит смысл (пусть и в виде симптома), в надежде, что Другой его поймет, так, как он сам себя не понимает. Обсессивный субъект нейтрализует смысл (обезвреживает мысль), чтобы его не было. Первый ищет соединения через страдание, второй — безопасности через отстранение. Место, которое мы занимаем в крепости, определяет весь наш горизонт. Способ бытия истерического субъекта в мире — это вопрошание. Он вечно ищет, но никогда не находит окончательного ответа. Что ты от меня хочешь? Это фундаментальный вопрос истерического субъекта к миру. Он хочет не сам объект, а его желание. Желание желания Другого. Это желание должно сохраняться, Другой должен продолжать желать, но его желание должно оставаться загадкой, поэтому истерический субъект создает нехватку, постоянно подогревает интерес, драматизирует. Его жизнь, как незавершенный диалог, как фильмы с открытым концом, где зритель сам фантазирует, что же хотел сказать режиссер. Обсессивный способ бытия-в-мире — это отсрочка. Его психика заключает магические сделки с Реальностью (“Увижу сто белых машин по пути на работу десять дней подряд, меня повысят”). Его желание структурировано как желание невозможного («Я запущу проект, когда изучу все риски»). Обсессивный субъект мастерски заменяет спонтанность на планирование, чувства на анализ, действие на подготовку к нему. Он ставит такие условия, при которых встреча с реальным объектом желания становится практически невозможной. Выстраивая разнообразные хитроумные лабиринты из условий, он гарантирует, что встреча с живой, пульсирующей, требовательной и тревожащей его Реальностью (другой человек, успех или собственное тело) так и не состоится. Это иллюзия контроля, цена за которую — жизнь самого обсессивного субъекта. Неврозы сегодня являются неотъемлемой частью жизни общества. Классические неврозы надели современные одежды, которые невозможно игнорировать. Соцсети и массовая культура — манифест невротизации. Гиперэкспрессия, культ уникальности, драматизация идентичности — ее современные покровы. Бесконечные сторис в социальных сетях о душевных страданиях или идеальной жизни, публичные истерики в ток-шоу, синдром самозванца, требующий постоянного подтверждения гениальности субъекта — истерические структуры, приспособленные под эпоху цифрового внимания. Тело теперь чаще говорит не через паралич, а через “загадочные” болезни. И медицинский тупик здесь — часть симптома, заставляющий искать другие источники страдания — будь то экология, вирусы или что-то другое, что не поддается контролю, но дает приемлемое для психики объяснение или повод впасть в отчаяние от невозможности это объяснение найти. Это внутренний конфликт самого субъекта, который сам не способен легитимизировать собственные потребности. Например, болезнь, о которой мы узнали в конце 20 века — синдром хронической усталости, при котором субъект уже не может работать, выполнять обязанности и быть «эффективным». Тело буквально выводит субъекта из системы обмена, где его ценность условна и зависит от продуктивности. Это бунт “послушных тел” Фуко, где тело отказывается быть послушным и выпадает из дисциплинарных режимов работы, общества или даже семьи. Или “молекулярный побег”, о котором писал Гваттари, когда субъект, не найдя своего места в молярной структуре общества, сбегает на молекулярный уровень своего тела. Симптом становится последним, отчаянным способом заявить: «Я не могу. Увидьте мою немощь. Признайте мои пределы. Позаботьтесь обо мне». Это истерический вопрос, обращенный к Другому (врачу, семье, обществу): «Чего такого ты хочешь от меня, что мое дело доведено до такого критического состояния?» Современное неолиберальное общество стало раем для невроза навязчивых состояний, предоставив ему социально приемлемый язык и легитимные формы. Перфекционизм, прокрастинация, оптимизация жизни — каждый из этих распространенных в современном мире понятий является отражением невротизации общества. Перфекционизм здесь — не добродетель, а реактивное образование, где глубинный страх собственных “грязных” мыслей превращается в навязчивое стремление к стерильной безупречности. И теперь внутренний голос говорит не «ты грешен», а «ты не оптимизирован», а Сверх-Я сливается с требованием рыночного общества. Прокрастинация и бесконечный скроллинг являются, по сути, классическими ритуалами отсрочки. Они служат для изоляции аффекта, позволяя заморозить конфликт между жестким внутренним требованием «действуй!» и паническим страхом перед самим действием. Цифровая среда предоставляет идеальные, бесконечные варианты микродействия, которые заполняют пустоты, создавая иллюзию контроля над временем. Пандемия и опасность вируса легитимизировали компульсивное мытье рук и обработку антисептиком, превратив их в социальную норму. Истерия и невроз навязчивости уже не являются “болезнью”, которую нужно лечить. Чаще всего их можно рассматривать как устойчивую организацию психики, способ структурирования опыта и отношений. Задача аналитика и терапевта не в том, чтобы эту защиту снести, а в том, чтобы понять ее функцию и создать условия, при которых эта позиция может смягчиться. Фокус сместился с классического подхода Фрейда как к внутрипсихическому конфликту на то, как эти структуры разыгрываются в отношениях, в том числе в кабинете терапевта (реляционный подход). Как истерический субъект будет проверять границы и соблазнять терапевта, каким образом обсессивный пациент будет пытаться контролировать процесс и держать дистанцию. Невротизированные защиты рассматриваются не только и не столько как сопротивление, а как ценный материал для анализа. Современный аналитик проявляет меньше интереса к тому, соответствует ли пациент классическому описанию. Его профессиональный интерес сосредоточен на том, какую уникальную историю выживания рассказывает его конкретный симптом. К какому Другому адресован вопрос пациента? С каким хаосом он пытается справиться? Важно понимать, что ни истерическая, ни обсессивная крепость не являются путем для успешной победы. Они позволяют выжить субъекту, но он должен заплатить за это соответствующую плату: где цена одной — ощущение настоящей близости, а цена другой — острота ощущений, которую дарит спонтанность жизни. Заканчивая метафорическое повествование, можно сформулировать задачу аналитика в работе с обсессивными и истерическими пациентами как переговоры с комендантами осажденной крепости. Терапевтическая цель не в том, чтобы разрушить стены крепости, а дать возможность пациенту увидеть тот факт, что осада, возможно, давно закончилась. А за пределами привычных укреплений существует другая жизнь, наполненная желаниями без страха и чувственным опытом, освобожденным от оков постоянного контроля. Помочь пациенту принять возможность проживания жизни без заранее прописанного драматического сценария и без выверенного сотни раз маршрута. Веду прием онлайн и очно СПб Email: roksana_m@mail.ru Telegram: @roplatonovna

Автор статьи: raksana_marudova

Если у Вас проблема — она не уйдет сама собой.
Помочь преодолеть кризис могут психологи БрейнБилд

Мы на связи 24 часа